Юсиф Эйвазов о Софи Лорен, оперной рутине и театральной революции в Баку - ИНТЕРВЬЮ Media.Az

График всемирно известного тенора Юсифа Эйвазова расписан на месяцы вперед, а его жизнь напоминает непрерывный скоростной маршрут между главными оперными столицами планеты. Только он блистал на бакинской сцене в национальной опере «Кёроглы» Узеира Гаджибейли, собрав оглушительные овации родной публики, еще пару недель назад — пел Радамеса в агрессивно-современной постановке «Аиды» в Берлине, а уже завтра улетает в Италию, чтобы открыть грандиозный сезон легендарной Арена ди Верона.

Media.Az удалось встретиться с артистом в этот короткий перерыв между перелетами. В откровенном интервью Юсиф Эйвазов рассказал о том, почему он перестал спорить с европейскими режиссерами-радикалами, как устроен его голос-конструктор, каково это — петь, когда в зале сидит Софи Лорен, и какую амбициозную техническую революцию он готовит в качестве руководителя театра дома, в Азербайджане.

- Мы встречаемся с вами сразу после громкого успеха «Кёроглы» в родном Баку и накануне отъезда в Верону, где вы примете участие в открытии нового сезона Арена ди Верона. Но начать хотелось бы немного издалека. Совсем недавно вы были в Берлине, где на сцене Государственной оперы исполняли партию Радамеса в «Аиде» Верди. Чем вам запомнилась эта серия спектаклей и насколько сложно после Верди практически без паузы переключиться на «Кёроглы»?

- Буду честен и откровенен: это был достаточно рутинный блок, потому что постановка — современная. В Берлине, вообще в Германии, очень любят эти современные постановки. Это премьерный спектакль, который я пел два года тому назад в Берлине, постановка Каликсто Биейто. Должен сказать, что она не всем пришлась по душе, потому что там были достаточно резкие, я бы даже сказал, агрессивные элементы: кровь, автоматы, дети, которые держат пистолеты… То есть это было всё очень так… Но опять же, музыка прекрасна. Это один из блоков спектаклей, которые мне приходится петь в разных странах мира.

Запомнился он тем, что мы спели шесть спектаклей, и состав был потрясающий. Там пели Габриэле Вивиани (премьер-баритон), Марина Ребека (потрясающая латвийская сопрано), Марина Пруденская (меццо-сопрано, пела Амнерис), дирижировал Омер Меир Веллбер. К музыкальному составу у меня претензий никаких нет, я был счастлив, всё было очень здорово. Конечно, когда поёшь в красивой, классической постановке, это приобретает немножко другой смысл.

- Вообще у вас был какой-то внутренний протест против того, что происходит на сцене, против этой постановки?

- Знаете, раньше я бунтовал, раньше я спорил, пытался объяснять. А в последние годы я уже ничего не говорю — просто приезжаю, пою и ухожу. Потому что это бесполезно. Вступая в дискуссию с режиссёром конкретной постановки, ты создаёшь проблемы театру. Почему? Потому что театр подписывает с режиссёром контракт за несколько лет — как правило, за 3–4 года. Режиссёр уже работает над постановкой, и когда мы приезжаем её репетировать в театр, декорации уже сделаны, костюмы практически сшиты, краски подобраны, всё готово.

То есть менять что-то радикально практически невозможно. Во-первых, это серьёзные убытки для театра, потому что они уже заплатили за то, что сделано. Во-вторых, концепция разработана, декорации поставлены. Ты можешь поменять какие-то мелкие телодвижения на сцене, но глобально уже повлиять не можешь. Поэтому я перестал спорить.

- Понятно. И всё-таки, насколько сложно было после Верди практически без паузы переключиться на Узеира Гаджибейли и на его «Кёроглы»?

- Спасибо технике и спасибо опыту. На самом деле это далеко не просто, потому что это абсолютно разная музыка. Верди — это бельканто. «Кёроглы» — это национальная музыка, национальные ашугские мелизмы, смешанные с классическим вокалом. Это далеко не просто. Но помогло то, что я уже один раз пел эту партию и понимал, что делаю.

В моём становлении как артиста всегда большую роль играла именно техника, нежели какие-то природные данные, я это прекрасно понимаю. То есть я несколько раз разбирал и собирал свой голос, я знаю, что с ним делать — это как конструктор. Я прекрасно знаю, что я могу, а чего не могу. Существует определённый алгоритм действий, который мне нужно выполнить (говорю сейчас чисто технически), и это будет работать. Конечно, когда больше времени для репетиций, ты переходишь и к творческому подходу — я не говорю, что тут его не было. Но здесь на первом месте были техника и опыт, которые помогли мне «выгрести» всю эту историю.

- У вас был грандиозный успех. Вы ожидали такой приём, такие аплодисменты, такой аншлаг и такую любовь? Или это стало неожиданностью? Вы думали о том, что родная публика не будет скрывать своих эмоций?

- Когда идёшь на сцену, как-то об этом не думаешь. Во-первых, перед тобой стоит задача спеть спектакль. Это груз, который надо перевалить за гору, тяжёлая ноша. Ты уже не задумываешься о том, что будет в конце и как люди будут аплодировать. Ты делаешь всё для того, чтобы спектакль состоялся, чтобы всё прошло на максимально возможном уровне в этот день — насколько позволяет твоё физическое состояние, голос и подготовка.

Я всегда говорю молодым артистам (например, когда студент или певец в начале карьеры говорит: «Я хочу быть известным, хочу быть знаменитым»): это ошибка. Вы должны быть, прежде всего, хорошими ремесленниками, должны научиться своему делу. А известность, популярность, деньги, контракты — это последствия вашего труда и вашей работы. Вот так же и здесь: я не могу думать об аплодисментах, пока не спою спектакль. В тот момент я думаю только о спектакле.

Ожидал ли я этого? Ну, где-то да. Ты у себя дома, поёшь «Кёроглы» — эта опера не так часто ставится в последние годы, люди соскучились по этой музыке. Плюс вчера у нас был потрясающий состав. По всей логике всё должно было пройти хорошо, и было ожидаемо, что людям понравится.

- Был ли в тот вечер момент, который особенно остался в памяти? Реакция зрителей, работа с партнёрами или, может быть, что-то, что произошло за кулисами и осталось неизвестным публике?

- Лошадь, которая повернулась спиной к залу! (улыбается) У нас вчера лошадь просто вышла, посмотрела на зал и повернулась к нему задом. И ты хоть её экскаватором сдвигай оттуда — она так и стояла. Это было очень смешно. Естественно, я начал петь, обращаясь к хору, к артистам на сцене, к «народу» — это было логично по смыслу, но по идее она должна была стоять прямо. Но она не осталась так стоять.

- Сегодня вы выходите на сцену не только как артист, но и как руководитель театра. Изменилось ли ваше восприятие спектакля? Трудно ли оставаться только артистом, когда понимаешь, что одновременно несёшь ответственность за весь процесс и за всё, что происходит на сцене?

- Выходя на сцену в театре, которым я руковожу, я на эти три часа становлюсь просто одним из артистов. Моё директорство на это время исчезает, потому что работает команда, а я в этот момент — часть артистической труппы. В эти три часа я не директор, я на сцене с ребятами, работаю и с хором, и с другими солистами. Они мои коллеги и партнёры по сцене, поэтому на эти три часа мои полномочия теряют силу.

- А после трёх часов вы же понимаете, что надо решать какие-то задачи?

- Естественно. Прошло три часа — всё вернулось на свои места. Я ведь не являюсь штатным солистом театра, и надо, чтобы люди это понимали. Я не выписываю себе гонорары за выступления. У меня есть зарплата в театре и всё. Те спектакли, которые я пою здесь, я пою абсолютно безвозмездно. Это делается для того, чтобы поднять интерес, привлечь публику, чтобы театр заработал деньги от продажи билетов.

- И для встречи с родной публикой...

- Встреча с родной публикой — да. Но ведь я мог бы сделать коммерческий концерт, однако я их здесь не делаю.

- После Баку вас ждёт партия Альфреда в «Травиате» на открытии нового сезона в Вероне. В вашей карьере было немало открытий сезонов, премьер и выступлений на самых престижных сценах мира. Для многих артистов такие события можно сравнить с Олимпийскими играми. Можно ли к этому привыкнуть, или каждый раз это особый вызов? Насколько сложно переключаться между такими разными театрами, публикой, ролями и музыкальными мирами?

- Я бы даже сказал, что с годами это становится всё тяжелее и тяжелее. Открытие сезона любого театра — это огромный интерес, большое скопление критиков, важных гостей. Например, пару лет назад у нас было открытие сезона в Арена ди Верона (где я выступаю уже тринадцатый сезон подряд), и в зале сидела Софи Лорен. Тот показ был посвящён определённой юбилейной дате Арены, над нами пролетали истребители с триколором… Это было очень помпезно.

Почему это так ответственно? Потому что открытие сезона всегда транслируется на весь мир в прямом эфире. Ты должен быть настолько уверен в том, что делаешь, ведь с опозданием всего в 3–4 минуты тебя видит весь мир. Это самая щепетильная часть открытия.

Остальные спектакли проходят спокойнее. У меня в этом году в Вероне около 16 или 17 спектаклей: есть «Аида» (старая и новая постановки), «Турандот», «Богема», «Травиата». Но самое важное — это открытие. В этом году я открываю сезон «Травиатой» и в сентябре закрываю его тоже «Травиатой». Закрытие не такое нервное, а вот на открытие собирается вся элита Италии, приезжают гости из других регионов. Это очень ответственно. К этому примешивается вся предэфирная беготня: установка оборудования, трансляция, микрофоны… Это целая система, и нужно, чтобы нервы были спокойными.

Для меня это уже давно рутинные маршруты. Я прекрасно знаю Государственную оперу в Берлине, прекрасно знаю команду, которая работает в Вероне. Я знаю, что найду, когда прилечу, кого увижу и как идёт процесс, потому что всё это продолжается годами. Это со стороны зрителю интересно: как это он сегодня в Берлине, завтра там, потом тут… Для меня это абсолютно нормальный маршрут, у меня нет никаких проблем с адаптацией, мне не нужно на это время. Да, иногда я могу не знать, какая именно будет постановка: приезжаю, смотрю, ориентируюсь на месте — откуда вышли, куда зашли, отрепетировали и выпустили спектакль. За лето у меня будет около 30 спектаклей в 7 или 8 разных странах. График сложный: иногда я буду прилетать накануне спектакля и улетать на следующий день, потому что дальше ждёт следующий театр.

- Вы много говорили во время нашей беседы о налаженной системе работы за границей — когда профессиональная команда и всё работает как часы, когда вы чётко всё знаете. Мне интересно: наступит ли время, когда и в нашем театре будет такая же система?

- Обязательно наступит, обязательно! Для этого, конечно же, прежде всего, нам нужно здание театра. Нужна новая «машина». У тебя могут быть какие угодно водительские права, может быть разработан красивейший маршрут, но, если у тебя нет автомобиля, ты никуда не поедешь. Поверьте мне, когда это здание театра будет выстроено (ИншАллах) и будет готово, неотлаженная система там просто не сможет существовать. Иначе театр не будет работать. Он либо должен функционировать по отлаженной системе, либо не работать вообще. Это неизбежно, потому что и техника там будет другая, и сцена новая, и всё оборудование абсолютно новое. Всё будет работать по-новому. И использовать его можно только в том случае, если ты чётко знаешь, как оно устроено.

Естественно, наши ребята будут всё это изучать, поедут за границу смотреть, как это работает у них, пройдут курсы. Потом приедет зарубежная команда. И я поделюсь с вами эксклюзивной информацией, о которой ещё никто не знает: до официального открытия театра я вас обязательно приглашу. Несколько месяцев спектакли будут идти на пустой зал или на ограниченное количество публики «для своих». Почему? Чтобы мы на практике поняли весь процесс. Например: сегодня идёт «Травиата», она закончилась, и до утра команда демонтирует «Травиату» и монтирует «Богему» или «Кёроглы». Потому что в 10 часов утра уже оркестровая репетиция «Кёроглы», вечером — вторая, на следующий день у нас балет (где декорации не мешают) или симфонический концерт, а послезавтра — снова спектакль «Кёроглы», и ночью опять демонтаж. Мы будем 3–4 месяца работать в таком тестовом режиме, чтобы выявить все недостатки до того, как театр откроется для зрителей. И после этого мы уже совершенно спокойно начнём работать в нормальном, отлаженном режиме.

- Удачи вам!

- Спасибо! Дай Бог, чтобы это всё сложилось, ИншАллах.

Сеймур Закаряев