Комбинат «Азовсталь» остается единственным очагом сопротивления в Мариуполе. Бои за завод идут почти два месяца, но только 30 апреля удалось начать эвакуацию мирных жителей, укрывавшихся там.

В числе первых покинувших комбинат были два работника завода — Илья и Павел (имена изменены по просьбе героев ради безопасности их родственников, остающихся в Мариуполе), которые сейчас находятся в Запорожье.

«Медуза» поговорила с ними. В разговоре также участвовал директор по персоналу «Азовстали» Иван Голтвенко.

— Как вы оказались на «Азовстали»? 

Илья: Когда 24 февраля на нас напала Россия, я был на работе. Увидел новости, позвонил жене, сказал: собирайте вещи, выезжайте из города. Она собралась, забрала дочку, свою сестру — и выехали на дачу за город. Мы на работе договорились, как законсервировать производство, распустили рабочих. За мной заехала теща, и мы с ней выбрались на ту же дачу. 

Думали, посидим два-три дня, в любой момент сорвемся в Запорожье. Но началось наступление россиян из Крыма. И когда мы думали ехать, бои велись в Токмаке в Запорожской области, безопасного проезда не было.

Первого-второго марта мы вернулись в Мариуполь, где уже не было ни света, ни воды, ни телефонной связи. В городе мы жили до 8 марта. Когда и там начались обстрелы, решили ехать в убежище на территории комбината. Двумя машинами — две семьи из пяти человек — мы заехали в одно из убежищ на «Азовстали». Там начался наш быт. С 8 марта по 1 мая мы там были. 

Павел: Я 24 февраля был на работе, а когда появились новости о нападении России, нас отпустили. Приехал домой, начали запасаться водой, едой, детским питанием. Выехать за город я не думал. Второго марта попросил начальника отвезти меня с семьей на «Азовсталь». 

— Почему именно туда, а не в подвал своего дома, например?

Илья: Руководство комбината еще 25 февраля открыло доступ на территорию для всех, кому нужно убежище. Люди об этом знали. 

Иван Голтвенко: Мы оборудовали 36 бомбоубежищ на предприятии. Восстановили их еще после первой попытки захвата города в 2014 году. Там были запасы еды и воды, генераторы. Все сотрудники знали о такой возможности.

— Как много людей было в убежище? Вы, кстати, в одном были или в разных?

Илья: Мы в разных были. У нас было 70 человек, из них 15 детей. 

Павел: В нашем убежище было 76 человек. Из них 17 детей разного возраста, самому младшему было четыре месяца. Были старики, женщины. Мужчин среднего возраста было двадцать человек — это те, кто мог ходить за водой, добывать солярку для генератора, сливать ее из автокранов.

— Как обстояли дела с едой?

Павел: Сперва были домашние запасы и те, что уже были в убежище. Потом украинские военные приносили еду.

Илья: Да, были запасы еды в убежище. Еще в середине марта мы делали вылазку под обстрелами в соседнее здание, где на втором этаже была столовая с запасами еды. Этого нам хватило до конца марта.

Дальше нам с едой помогал «Азов»: приносили каши, крупы, макароны и консервы, чтобы можно было как-то пропитаться. А в начальный период они приносили еще и сладости — конфеты и цукаты для детей. Для совсем маленьких сухие смеси приносили, какие-то запасы памперсов.

— А где воду брали?

Илья: С питьевой водой не было проблем. Руководство комбината уже не первый год завозит на предприятие для работников горячих цехов бутилированную воду, газированную, бутылки по полтора литра. Еще перед остановкой электроснабжения руководство распорядилось наполнить технической водой емкости на территории комбината.

— Вы уже несколько раз вспомнили о военных. Что это за подразделения?

Илья: Изначально к нам приходили только азовцы. Морпехи появились в начале апреля, когда часть из них прорвалась с комбината имени Ильича на «Азовсталь». А пограничники и полиция появились еще позже. 

Павел: Связь с внешним миром у нас была только через военных, но и у них, как понимаю, была ограниченная информация. Кто-то из них приходил и говорил: подождите еще пару дней. А потом — потерпите еще месяц. Мы на него все тогда так посмотрели: «В своем ли ты уме?» А по факту растянулось все на два месяца.

Илья: Да, о том, что происходит в городе, мы узнавали от военных. Изначально они говорили, что все хорошо, что они держат город. Потом рассказали о бомбардировке русскими Драмтеатра — мы все были в шоке, упали духом. Говорили, где в городе украинские военные закрепились, а где им уже тяжело держать. 

— Как находящиеся на «Азовстали» мирные жители относились к военным? Российская пропаганда всех пугает «Азовом».

Илья: Азовцы — храбрые ребята. Те, кто к нам приходил, ребята 25–35 лет, по два-три года служат. С их стороны к нам никаких вопросов не было — спрашивали только, что нужно, чем помочь. Поэтому претензий к военным нет, всегда предлагали помощь, выказывали человеческое отношение. 

Павел: Поддерживаю.

Иван Голтвенко: Азовцы такие же мариупольцы, как и мы. Многие в Мариуполе осели, женились. У них нет какой-то отдельной от города укрепленной базы, обычные военные части Нацгвардии. 

— Вернемся к быту на «Азовстали». Был ли у вас душ, возможность помыться?

Илья: Душа не было. Все — и мужчины, и женщины, и дети — были в рабочих робах «Метинвеста», ватных штанах и зимних бушлатах, потому что было холодно. Все лавочки и столы мы принесли в бомбоубежище — на них и спали. Была возможность нагреть техническую воду, чтобы умываться и мыть руки. Может быть, один раз за весь период можно было подняться в цех искупаться из одного ведра, если не было обстрела. 

Павел: Никто не купался. Детей подмывали. Дети — это святое. А полностью никто ни разу не купался. В той же воде, в которой детей купали, стирали детские вещи.

— Из чего состоял ваш быт, чем занимались?

Илья: День за днем одно и то же. Проснулись, начинали лепешки готовить, тесто лепить, суп варить. Часам к трем поели, поиграли в карты-шашки-домино, вечером чай попили. Вот и весь распорядок.

Павел: Меня занимали дети. Были в убежище у нас карты. А так каждый день одинаковый, как в фильме «День сурка». У нас был генератор, чайники, воду кипятили, часто чай пили. Воды у нас было больше, чем у Ильи, потому что в одном нашем цеху работали 1500 человек, то есть для людей в убежище под цехом ресурсов было больше.

— Можете вспомнить самые страшные моменты за два месяца?

Илья: Было, что во время больших обстрелов закрывали двери, успокаивали детей, крестились, прощались с жизнью. У меня и у дочки, и у жены дни рождения прошли в убежище. Ели «праздничный» суп. 

Павел: Страшно было, когда прибежали из соседнего здания люди и попросили помощи медсестры, потому что к ним прилетел снаряд в холл. Люди там как раз поднялись из убежища на первый этаж: кто покурить, кто подышать свежим воздухом. Залетел снаряд, четверых убило, у остальных осколочные. Я тогда своим запретил вообще подниматься наверх — и жене, и детям. 

— Как вы узнали об эвакуации?

Илья: От военных. Они сказали, что под эгидой ООН и Красного Креста возможна эвакуация. Первая группа вышла 30 апреля. Вечером нам сказали, что если с ними все хорошо будет, то мы с утра 1 мая следующие.

Первого мая вышли пешком группой из семи человек. Военные нас не сопровождали. Направились к проходным. Пока шел, видел ужасные повреждения комбината. Видел двухэтажные здания, которые сложились в двух местах. То есть были попадания двух авиабомб с расстоянием в 25 метров друг от друга. Хвостовики от «Градов» торчали, парашюты от кассетных боеприпасов.

Мы пошли по направлению к Восточному микрорайону, поднялись на мост, через который сейчас, судя по новостям, пытаются прорваться русские. Перешли мост и вдалеке увидели русских солдат. 

Они нам закричали: «Стойте». Сказали, что здесь заминировано, показали, как обойти. Провели через свой импровизированный блокпост.

Павел: Мы с семьей тоже оказались в этих автобусах, вместе выезжали. О разрушениях я тоже уже знал, азовцы нам фото показывали.

— Куда вас повезли, в Запорожье?

Илья: Мы очень надеялись, что Красный Крест и ООН нас сразу заберут в Запорожье, но нас повезли совсем в другую сторону, в направлении Ростова, в Безыменное (село в Донецкой области), проходить «фильтрацию». 

Павел: Там в первую очередь вызвали женщин и детей выйти из автобуса. Проверили вещи, наличие татуировок на теле.

Следом пошли мужчины, досматривали нас полностью. Телефоны, фотографии. Мессенджеры нам заранее посоветовали удалить — это мы сделали. И всякие фотографии про войну, Мариуполь и «Азовсталь» тоже удалили. Остались семейные фотографии.

Раздевали до трусов, осматривали спереди-сзади. Снимали отпечатки пальцев. Записывали с наших слов показания, которые мы потом подписывали.  

Задавали вопросы: кто по национальности? Говорю: украинец, живу на территории Украины, хотя и русскоязычный. Спрашивали, почему не возвращаюсь домой, кто у меня остался в городе. К нам, в общем, лояльно относились, потому что при осмотре присутствовали сотрудники ООН и Красного Креста. 

Илья: Да, на «фильтрации» были вопросы, знаем ли мы кого-то из военных, где жили на «Азовстали», где были военные, сколько у них техники, знаем ли мы позывные, где могут быть позиции. Знаем ли кого-то из СБУ, прокуратуры, городских властей. Как относимся к украинской центральной и к городской власти.

Предлагали остаться в Мариуполе, ехать в Ростов или Запорожье. Мы, конечно, выбрали Запорожье. На нас не давили, но я думаю, потому что все это было при ООН и Красном Кресте. Крайне важно, чтобы сотрудники ООН и Красного Креста постоянно находились в пунктах фильтрации.

— Все, кто был с вами, удачно прошли «фильтрацию»?

Илья: Не все. Нас изначально семеро вышло из убежища: моя семья и с нами шли две сестры, одной 22 года, другой 15. Старшая — работник полиции. Ее не пропустили, увезли в неизвестном направлении. Мы ее больше не видели. Сестра ее 15-летняя осталась в лагере. Нашли родителей, позвонили, чтобы они забрали ее. На все вопросы к ООН и Красному Кресту, почему так, те отвечали: «Русские тут с оружием, у них свои правила, ничего сделать не можем».

— Как вы двигались дальше?

Илья: Утром 2 мая мы выехали в Запорожье колонной из 50 автобусов, но только три были заполнены. Ехали с большим крюком в 140 километров вокруг Мариуполя. Сперва через Новоазовск (то есть еще дальше от Мариуполя в сторону Ростова), дальше через Волноваху — Бугас на Мангуш. Вечером 2 мая прибыли в Мангуш, где заполнили людьми, которые прошли «фильтрацию», еще два автобуса.

Павел: Русские оставляют людей в городе, чтобы ими прикрываться как «живым щитом». Если все мирные люди оттуда выедут, то украинские войска могут наступать, не опасаясь за мирное население.

Илья: В пути мы ночевали в селе Дмитриевка под Бердянском. Женщин и детей разместили в школе, мужчины ночевали в автобусе. И 3 мая с утра выдвинулись в сторону Запорожья. 

В двух или трех населенных пунктах на нашем пути стояли люди на дороге с вещами, тоже хотели в Запорожье. Мы останавливались, Красный Крест и ООН подходили к российским военным, просили, уговаривали разрешить забрать этих людей, но нам нигде не дали никого подобрать. А в одном месте российские военные даже выехали на БТР, оттеснили стоявших на дороге людей, чтобы автобусы проехали. 

В безопасности мы почувствовали себя, когда пересекли первый украинский блокпост под Запорожьем. Из моих родных никто не плакал, все уже очень устали от дороги и переживаний. Встретили нас волонтеры, накормили, дали вещи личной гигиены, пару одеял и поселили нас в гостиницу.

— Есть ли еще гражданские на «Азовстали»?

Иван Голтвенко: Мы не знаем. Но есть информация, что как минимум 100 человек еще остаются там.

Бомбоубежища разрозненные, коммуникаций, которые бы их связывали, нет, а перемещаться по территории опасно, поэтому сложно определить, есть ли еще люди. Мест, где они могут быть, на «Азовстали» еще достаточно.

Но надо не забывать, что на заводе остаются военные — они тоже люди. И мы хотим, чтобы они к своим семьям тоже могли вернуться.

— Как вы думаете, почему россияне так поступили с Мариуполем?

Иван Голтвенко: Акционер нашей компании Ринат Ахметов из Донецка, города, расположенного в 100 километрах от Мариуполя. В 2014 году он был вынужден покинуть Донецк, но из Мариуполя бизнес не вывел. Наоборот, решил вкладывать средства в город. В Мариуполе были юридически перерегистрированы компания «Метинвест» и футбольный клуб «Шахтер», чтобы платить налоги тут в Мариуполе. Это дало возможность поднять бюджет города. Стали появляться скверы, парки… Было принято решение строить частный университет Метинвест Политехника.

Тогда мы не осознавали, но сейчас понимаем, как это раздражало Россию. Я буквально сегодня смотрел видео, где жители Донецка говорят: «Теперь Мариуполь россияне восстановят, а лучше бы помогли нам».

Media.az